• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта
ФКН
Контакты

109028, Москва,
Б. Трехсвятительский пер, 3.
email: lawfacult@hse.ru

Деканат: (495) 772-95-90
(доб. 22299 или 22298)

Учебный офис (бакалавриат):

(495) 772-95-90 (доб.22852; 23008; 22899; 23009)

Учебный офис (магистратура):

Менеджер Горбунова Анна Юрьевна
(495) 772-95-90 (доб. 22275)

Менеджер Федченко Инна Викторовна

(495) 772-95-90 (доб. 22738)

факс: (495) 772-95-90 (доб. 23005)

Руководство

Научный руководитель Иванов Антон Александрович

Декан Салыгин Евгений Николаевич

Первый заместитель декана Старженецкий Владислав Валерьевич

Заместитель декана по научной работе Полдников Дмитрий Юрьевич

Заместитель декана по административной работе Мамедова Фатима Фармановна

Заместитель декана по финансовой работе Маркунцов Сергей Александрович

Заместитель декана по организации ознакомительной производственной практики и внеаудиторной работе со студентами Карпенко Ольга Ивановна

Заместитель декана по работе с выпускниками и работодателями Мазаев Дмитрий Владимирович

Редактор сайта факультетa — Воронина С.А.

редакторы сайтов кафедр

Образовательные программы
Бакалаврская программа

Юриспруденция

4 года
Очная форма обучения
135/80/20
135 бюджетных мест
80 платных мест
20 платных мест для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Бакалаврская программа

Юриспруденция: частное право

4 года
Очная форма обучения
30/30/5
30 бюджетных мест
30 платных мест
5 платных мест для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Адвокат по гражданским и уголовным делам

2 года
Очная форма обучения
20/10/2
20 бюджетных мест
10 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

История, теория и философия права

2 года
Очная форма обучения
20/10/2
20 бюджетных мест
10 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Корпоративный юрист

2 года
Очная форма обучения
20/15/2
20 бюджетных мест
15 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Международное частное право

2 года
Очная форма обучения
20/15/2
20 бюджетных мест
15 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Правовое обеспечение управления компанией и персоналом

2 года
Очная форма обучения
20/10/3
20 бюджетных мест
10 платных мест
3 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Правовое регулирование в фармацевтике и биотехнологиях

2 года
Очная форма обучения
20/15/5
20 бюджетных мест
15 платных мест
5 платных мест для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Право информационных технологий и интеллектуальной собственности

2 года
Очная форма обучения
20/15/5
20 бюджетных мест
15 платных мест
5 платных мест для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Право международной торговли, финансов и экономической интеграции

2 года
Очная форма обучения
20/10/5
20 бюджетных мест
10 платных мест
5 платных мест для иностранцев
ENG
Обучение ведётся на английском языке
Магистерская программа

Публичное право

2 года
Очная форма обучения
20/10/2
20 бюджетных мест
10 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS/ENG
Обучение ведётся на русском и английском языках
Магистерская программа

Финансовое, налоговое и таможенное право

2 года
Очная форма обучения
20/10/2
20 бюджетных мест
10 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Юрист в правосудии и правоохранительной деятельности

2 года
Очная форма обучения
20/15/2
20 бюджетных мест
15 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Магистерская программа

Юрист в сфере спорта

2 года
Очная форма обучения
20/20/2
20 бюджетных мест
20 платных мест
2 платных места для иностранцев
RUS
Обучение ведётся на русском языке
Книга
Competition Law and Policy and the Food Value Chain

Lianos I., Claudio Lombardi, Moss D. L. et al.

Iss. 1-2016: Concurrences Review. NY: The Institute of Competition Law, 2016.

Статья
Concept, Legal Nature and Law Applicable to Recognition and Enforcement of Foreign Judgments

Kasatkina A.

Czech Yearbook of International Law. 2016. No. VII. P. 165-181.

Глава в книге
Minimal Unit of Legal Translation vs. Minimal Unit of Thought

Vlasenko S. V.

In bk.: The Ashgate Handbook of Legal Translation. Farnham: Ashgate, 2014. Ch. 6. P. 89-120.

Статья
Criteria for Copyrightability in Russian Copyright Doctrine and Judicial Practice

Kashanin A.

Russian Law Journal. 2016. Vol. IV. No. 2. P. 26-61.

Книга
Cyber law in Russia

Bogdanovskaya I. J., Kalyatin V., Savelyev A. et al.

Alphen aan den Rijn: Wolters Kluwer International Publishing House, 2016.

Препринт
Business transaction invalidity in the context of the principle of legality

Totyev K. Y.

Law. LAW. Высшая школа экономики, 2016. No. 2.

Препринт
Formation of Credit Rating Agency Regulation in Russia

Selivanovskiy A.

Law. LAW. Высшая школа экономики, 2016

Препринт
The Founders Of 16th Century Belgian Realism in Private International Law Doctrine

Getman-Pavlova I. V.

Law. LAW. Высшая школа экономики, 2016. No. WP BRP 64/LAW/2016.

Книга
Международное право: Учебник

Ромашев Ю. С., Русинова В. Н., Егоров С. А. и др.

М.: Статут, 2016.

Статья
Where ‘fiscal’ Cannot Mean ‘financial’: A Case Study at the Crossroads of Legal and Public Service Translation Taxonomies

Vlasenko S. V.

New Voices in Translation Studies. 2016. No. 14. P. 46-73.

"Не нужно искать того, в чем ты с людьми принципиально расходишься" // Интервью с Владимиром Четверниным

Пресс-центр факультета права продолжает цикл интервью с преподавателями. В этот раз мы побеседовали с Владимиром Александровичем Четверниным. Один из самых ярких профессоров Высшей школы экономики рассказал о выборе жизненного пути, учёбе на химическом и юридическом факультетах, стажировке в Германии, революционном перевороте в сознании и многом другом.

"Не нужно искать того, в чем ты с людьми принципиально расходишься" // Интервью с Владимиром Четверниным

Владимир Александрович, на лекциях Вы упоминали, что учились на химическом факультете. Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее: почему сначала химфак и лишь потом юридическое направление?

Опишу в двух словах. Поступил на химический факультет МГУ я по глупости: я думал, что «люблю химию», но оказалось, что химия на уровне университета мне не интересна и не нужна. В своё время у меня проявился по существу детский интерес к «чему-нибудь химическому» — особенно если оно взрывается или хотя бы сильно дымит и воняет. Вот я и решил, что буду поступать на этот факультет: ну, куда-то же нужно поступать. А вообще, конечно, я не должен был поступить туда, потому что по существу с химией-то у меня было плоховато. Химия — это чистой воды эмпирика, умение ставить опыты, а я перед химфаком занимался преимущественно «умозрительной химией», на уровне школьных учебников. Да и теория мне не всегда была понятна, и, кстати, на вступительном экзамене мне достался вопрос из числа тех, которые я не понимал. Но поскольку у меня были химфаковские репетиторы, естественно, мне поставили «отлично», и я был зачислен на химфак МГУ. С самого начала я почувствовал, что мне трудно учиться на уровне, на котором там преподавали. Сегодня-то я понимаю, что химия, физика, высшая математика — это всё не моё, я мыслю по-другому, и если я пользуюсь абстрактными категориями, то за ними я вижу понятную мне конкретную реальность. А вот абстракции на уровне высшей математики не укладывались у меня в голове (теперь я ругаю студентов за то, что они отвечают на мои вопросы абстрактными рассуждениями, пытаются мне объяснить одну абстракцию другой абстракцией, говорят всякие слова вроде «государство», а что это, кто это — не понимают и не задумываются над этим). Ну и на химфаке я очень быстро «забил» на учёбу — у меня единственный раз, после первого семестра, была четверка: по физике, так как я хорошо ее знал на школьном уровне, и этих запасов хватило на первый семестр. Но после второго семестра у меня уже было два «хвоста», перенесенных на осень. А вот уже третий семестр… И у меня еще любовь приключилась — какая уж тут учеба… Ну и после третьей сессии меня отчислили. После службы в армии я восстановился в университете и перевелся с химического факультета на юридический. Так что химический факультет дал мне одно-единственное, зато определившее всю мою жизнь, а именно: на втором курсе я познакомился со своей будущей любимой женой.

А почему перевелись именно на юридический?

Потому что декан этого факультета, Георгий Васильевич Иванов, герой войны, согласился меня взять. Правда, задолго до химфака у меня была случайная мысль поступать на юридический факультет. Как эта мысль появилась: в какой-то компании обсуждали, кто куда будет поступать, и одна девочка сказала, что она хочет на юридический... а я даже не знал, что есть такой факультет. Но девочка мне нравилась, и я решил, что я тоже хочу на юридический, хотя не имел ни малейшего представления о том, что это такое и чему там учат. И даже когда я уже перевелся, я оставался приблизительно на том же уровне представлений о юрфаке и юриспруденции – вплоть до того, что, оказавшись там впервые, в вечернее время, я увидел множество людей в милицейской форме и был этим крайне удручён. Я сразу вспомнил, что «юристы — они такие, они даже Ломоносова посадили». Это про памятник Ломоносову на Моховой, где прежде был и юрфак, и про советских юристов. В представлении большинства советских людей юристы — это те, которые «сажают»; это понятие стоит в одном ряду с ментами, вертухаями, вохрами. В советской культуре (да и в постсоветской) слово «право» ассоциировалось с Высшей Силой, и «юриспруденция» учила поклонению этой Силе. А я всегда находился «по другую сторону баррикад», где жили «по понятиям» и где этого «советского права» не было.

Сложно было учиться на юрфаке?

Поскольку я был отчислен со второго курса, то и на юрфаке меня зачислили на второй курс. Однако нужно было «досдать» в течение месяца 13 экзаменов и дифзачетов. И хотя на факультете ко мне было самое доброжелательное отношение, я был уверен, что это нереально: за один месяц изучить столько разных предметов! И одновременно учиться на втором курсе! Ну и я не слишком усердствовал в изучении этих 13 предметов. Зачем? Всё равно за месяц это не выучишь... Ах, если бы я знал, какие здесь невысокие требования, я бы всё подготовил и сдал на отлично! Даже можно было взять с собой учебник и списать — правда, я этим тогда еще не занимался, не умел это делать. Позже я обнаружил лёгкий способ получать оценки «отлично» по любому предмету: надо идти отвечать после кого-нибудь не очень умного. И на контрасте, когда ты начинаешь уверенно вещать, тебе говорят: «достаточно, отлично».

А на Вас такое действует?

На меня ничего такое не действует. Я про студентов всё знаю — сам был гораздо хуже. И я преподаю такое, что студентам не помогут списывание или хорошо поставленная речь: один уточняющий вопрос, и мне сразу ясно, понимает студент мой предмет или нет.

Так вот учёба на этих юридических факультетах, советско-постсоветских, — это профанация высшего образования. Например, на химфаке нельзя пропускать семинары и, тем более, практические занятия — не допустят к экзамену, а на юрфаке — можно. Можно даже не ходить вообще на занятия по какому-то предмету, а потом прийти на экзамен. Что ж это за образование такое?! Или такое сравнение: на химфаке нужно учиться 6 дней в неделю; и если действительно учишься, все эти 6 дней с 9 утра до вечера ты проводишь в университете, потом дома немного отдыхаешь и до ночи готовишься к завтрашним занятиям. И если еще нужна дополнительная литература, то милости просим — в библиотеку, в читальный зал. Поэтому люди, которые реально там учились, — а потом чего-то добились в химии — они после занятий усаживались за толстые тома в библиотеке. И только часов в 10 уезжали домой. Вот такая была нормальная учеба. Я, конечно, этим не занимался, вот меня и выгнали. А когда я пришел на юрфак, оказалось, что здесь даже пары, учебные часы короче по времени, и самое главное, если у тебя с головой, как у Четвернина, всё в порядке, то достаточно просто изредка ходить на лекции и посещать все семинары. И того, что ты там услышишь, хватит, чтоб составить представление о предмете, получить «отлично» и благополучно забыть этот предмет.

Но также я понял, что главное, чему учат на юрфаке, вот это «советское право», — тоже не моё, потому что я не советский человек. А в те времена еще надо было сдавать всякие ленинские зачеты... И юрфак — «факультет политический», там к этому относились серьезно...

Почему Вы тогда связали свою жизнь с этим направлением?

Для меня на юрфаке оказалась буквально судьбоносной одна встреча: я увидел и услышал одного человека и влюбился в него… Для меня на этом факультете никого и ничего кроме него не существовало. А человека этого зовут Валерий Дмитриевич Зорькин. И передо мной открылись совершенно новые горизонты, новая вселенная… И называется она «история политических и правовых учений». И я задумался о том, что буду делать карьеру ученого, специалиста по истории юридической мысли — хотел быть как Зорькин. Поэтому в три часа, когда кончались занятия, я шёл в Горьковскую библиотеку (юрфак тогда находился на улице Герцена (сейчас Б. Никитская), в нынешнем здании консерватории: если стоять лицом к Чайковскому, то левое крыло — это бывший юрфак), а домой приезжал ближе к полуночи. Вообще, одна из первых лекций, на которую я попал, это была лекция по истории политических и правовых учений. И у меня как рот открылся, так он потом четыре года не закрывался, когда я слушал Зорькина. Я писал работы по Платону, Марсилию Падуанскому, Фоме Аквинскому, по раннему христианству. А диплом был по Блаженному Августину. И Зорькин сказал, что этот диплом будет посильнее, чем некоторые кандидатские диссертации.

Поэтому Вы пошли в аспирантуру?

Конечно, я мечтал об аспирантуре на родном юрфаке, но, когда я его закончил, Зорькин как раз уволился. Поэтому в аспирантуре в этом месте смысла не было. И в конце концов я оказался в аспирантуре Института государства и права АН СССР — в секторе теории и социологии права. То, чем занимались люди в этом секторе, мне было совершенно непонятно. И я в свою очередь выбрал тему, которая формально подходила под название этого сектора, но фактически была непонятна этим людям, включая мою «научную руководительницу». Я писал про современные концепции естественного права в немецкоязычной культуре, и я был доволен. Но раз в две недели я был вынужден сидеть на заседаниях этого сектора, которые продолжались 3 часа. Три часа слушать их речи на каком-то попугайском языке… Это оскорбляло мой разум. Они говорили странные слова, строили из них сложные предложения, и для меня это было полной бессмыслицей и пыткой. Где я, и где эта марксистско-ленинско-сталинская теория государства и права?! Правда потом я сам стал заведующим сектором теории государства в ИГПАНе — но уже в постсоветское время.

Единственный человек, который действительно разбирался в проблематике моей диссертации и мог бы быть настоящим руководителем по этой теме, — это Владимир Александрович Туманов.

Какую для Вас роль сыграл В.А. Туманов?

Владимир Александрович Туманов — это Ученый с большой буквы. Хотя если посмотреть его библиографию, то там нет каких-то значимых сочинений, книг. Когда он начинал, в 1950-1960-е годы, писать о чем-то западном было дозволено только на уровне примитивной критики, ругани, а он писал на уровне научной критики. Тогда его книга «Буржуазная правовая идеология» фактически стала энциклопедией современной юриспруденции и существенно расширила наши представления о рамках возможного в этой стране. Конечно, когда пришла свобода, критика «буржуазного» резко обесценилась, но работы Туманова подготовили почву для развития юриспруденции в России. Он переводил и редактировал Рене Давида. А в СССР издавать Рене Давида казалось невозможным, но он этого добился. И то, что в России сложилась юридическая компаративистика, это заслуга Туманова. Он знал юриспруденцию, и в 1994 году более кого бы то ни было он был достоин назначения Председателем Конституционного Суда.

В молодости я публиковал свои статьи в сборниках, которые издавались под редакцией Туманова. А редактировал он меня следующим образом: просто перечеркивал текст, страницу за страницей, и объяснял, почему это не имеет научной ценности. И хотя бы на уровне таких контактов я мог у него чему-то поучиться.

А какие у Вас еще были «учителя»?

У меня было всего три «учителя». Первый — Зорькин, он открыл мне «нишу», где можно было спрятаться от совка. Потом я познакомился с сочинениями Владика Сумбатовича Нерсесянца. Он тоже был историком. В начале своего творчества он писал по Гегелю, по грекам… Но как это было написано! Тогда для меня Нерсесянц был наравне с Зорькиным. Кстати, он был у меня оппонентом на защите диссертации, а Зорькин был «ведущей организацией». И Нерсесянц в приватном разговоре сказал мне, что был удивлен, не обнаружив в моем тексте различения права и закона. А не было этого потому, что я плохо понимал его «историко-материалистическую концепцию различения права и закона». Да, в те времена это могло подаваться только под таким соусом: это историко-материалистическая концепция. Так вот некоторые, имеющие косвенное отношение к науке, посмели упрекнуть его в том, что дескать раньше он называл это истматовской концепцией, а теперь переименовал ее в либертарно-юридическую.

Потом я как-то «вдруг» понял концепцию Нерсесянца и стал, как неофит, ярым сторонником либертарного правопонимания. И лет двадцать для меня в науке ничего не существовало, кроме Нерсесянца.

То есть Вы когда-то были легистом-логоцентриком?

И да, и нет. Подобно Остину или Шершеневичу, я был классическим либералом, который тем не менее убежден, что правом называются законы — правила, имеющие высшую силу, и что содержание законов не имеет отношения к понятию права. В каждом из нас в механизме «высшей нервной деятельности» есть три ментальных слоя, мы способны демонстрировать все три типа ментальности — родовой, логоцентрический и личностный. Поэтому и логоцентрику, и родовому человеку можно внушить ценность свободы, собственности как Должное. Я с детства проявлял черты личностного типа, но в советской культуре подавления личности я был вынужден приспосабливаться и учиться мыслить, как логоцентрик, говорить на языке легистов-логоцентриков. Когда же, наконец, эта потестарная система обрушилась, я с помощью Нерсесянца сбросил эту легистскую шелуху и превратился ... в логоцентрика-либертарианца. 

А вообще-то я, прежде всего, занимался самообразованием, поэтому я 30 лет шёл к тому, что сегодня я называю институциональной теорией права.

Вы также часто говорили о том, что стажировались в Германии. Расскажите, пожалуйста, об этом побольше.

Я закончил немецкую спецшколу. И это существенно повлияло на мою карьеру. Английский знали все, а вот немецкий — нет. В перестроечные годы появилась возможность подать заявку на стипендию фонда Александра фон Гумбольдта. По совету Туманова я выбрал место для работы — Макс-Планк-Институт зарубежного публичного права и международного права в Хайдельберге. Нужно было обосновать проект на немецком языке, выполнить всякие бюрократические требования и приложить рекомендации (конечно, рекомендацию дал Туманов, а также директор ИГПАНа Б.Н. Топорнин — люди известные в Германии). И вот я подал заявку и через 4 месяца получил ответ: «к сожалению, комиссия не смогла прийти к определенному мнению относительно Вашей заявки». И они приложили список претензий. Я всё выполнил, прошло ещё 4 месяца, и я получил такой же ответ. Я отправил в третий раз, с тем результатом. А потом я узнал, что я, как дурак, подавал заявку «с улицы»; бюрократия ведь везде одинаковая: «с улицы» можно 100 лет соискать эту стипендию — как я понял позже, самую престижную научную стипендию в мире. У них таких заявок «с улицы» были многие тысячи. А для получения стипендии при таком конкурсе нужна неформальная рекомендация в рамках неформальных отношений — то, что по-русски называется «по блату». И через два года я получил-таки эту стипендию, потому что Топорнин попросил Рудольфа Бернхардта, директора Института в Хайдельберге поддержать мой проект в комиссии. Сначала Бернхардт добился для меня стипендии Макса Планка, а потом и Гумбольдтовской стипендии, и я больше года работал под его руководством, результатом чего стала книга «Демократическое конституционное государство».

А Вы не хотели там остаться жить?

Хотеть-то, конечно, хотел, да кто ж мне даст! Там я был интересен лишь тогда и постольку, когда и поскольку я был гостем из Москвы, временным коллегой по Институту в Хайдельберге, т.е. пока я не был для них конкурентом. Как только я стал бы конкурентом, я сразу оказался бы никому не нужен. Поэтому «остаться там» прежде всего означало бы потерю социального статуса: я превратился бы из перспективного ученого, скорее всего, в мелкого клерка — и это уже в зрелом возрасте. Вот мои приятели-гумбольдтианцы — физики, химики, математики и т.п. — они и не собирались возвращаться в Союз, где у них не было никаких перспектив, и они использовали стипендию как возможность засветиться на научных конференциях по всему миру и получить выгодный контракт. А у таких, как я — наоборот, на Западе не было перспектив, а начинать с нуля — поздновато. Конечно, если бы я только мог предположить, чем закончится очередная российская «оттепель», то остался бы в Германии в любом статусе...

И всё же, когда в начале 1991 года произошли кровавые события в Вильнюсе и Риге, когда почувствовалась угроза реакции и нового витка репрессий, тогда я впервые начал что-то делать, чтобы попробовать остаться. И реально мне «светила» работа либо в Мюнхене на «Радио Свобода», либо в Лондоне на BBC — в обоих вариантах на должности «подай, принеси, пошёл вон». Понятно, что тогда такой статус был для меня непривлекательным, и весной 1991 года я вернулся. Тут вскоре начались такие интересные события, что я был просто счастлив, что я вернулся, живу и действую в новой свободной России, а к тому же регулярно летаю в Германию. И в такой эйфории я пребывал до конца 1994 года...

А как Вы относитесь к современным российским философам и теоретикам права, например, И.Л. Честнову, А.В. Полякову? А также к зарубежным ученым, например, Марку ван Хуку?

О последнем даже говорить не хочется, если честно. А к первым отношусь как к серьезным ученым, моим уважаемым коллегам. Сегодня я могу сказать, что признаю право каждого иметь противоположную моей картину мира — но, конечно, не отстаивать ее путем агрессивного насилия. Вот раньше, приблизительно до 2000-х годов я считал, что в моей области есть только один ученый — В.С. Нерсесянц. Остальные, по моему мнению, ничего не понимали. Потом я совершенно случайно, оказавшись в Санкт-Петербурге, познакомился с А.В. Поляковым. Это мой хороший приятель, а главное — с ним я могу вести научную дискуссию. С И.Л. Честновым тоже… Они прекрасно понимают меня, но у них другая картина мира. Как я к ним могу относиться — тем более, что в России очень мало людей, которых можно считать учеными в моей области? Конечно, с большим уважением. А господин ван Хук — это просто недоразумение. Вообще-то в мире науки он никто, в Википедии, например, его нет.

Вы собираетесь защищать докторскую?

Докторская — это статусный атрибут советской наукообразной жизни, а в том, что называлось юридическими науками — это причастность к Власти, высокая зарплата. Степень доктора юридических наук — это то, что отличало успешного специалиста по советской юриспруденции. Но в постсоветской культуре она настолько девальвирована, что мне, например, она уже не интересна. В моем возрасте пора бы уже быть известным и без степени доктора юридических наук. Вот 25 лет назад это было еще интересно. Тогда я намеревался стать соискателем докторской степени — но без диссертации, на основании книги «Демократическое конституционное государство». Как мне говорили, она «имела эффект разорвавшейся бомбы». Да, это была первая несоветская книга по теории права и государства. Но всё равно она мне не очень нравилась. А сегодня я понимаю, что эта книга не имеет никакой научной ценности. Вообще всё, что я делал до 2009 года, не имеет никакой научной ценности. Никакой. У меня был долгий процесс саморазвития. Только к 55 годам я дорос до уровня ученого, который может сказать своё слово в науке.

Но тогда было модно не писать диссертацию, а получать докторскую степень по книге. Вот я и решил пойти по этому удобному и легкому пути. Но Туманов отсоветовал, сказал, что я могу и полноценную диссертацию написать — по тексту той же книги, и это будет хорошо. Потому что ВАКовские чиновники до 1994 года боялись, что их разгонят, и не препятствовали этому новому веянию — защите по книге или даже по совокупности статей; но вообще-то они против этого, и когда они убедились в устойчивости своего положения, то им захотелось взять реванш за свои страхи, и теперь они придираются к «нетрадиционным» соискателям. Я его послушался, а в результате остался без этой докторской степени. Когда я стал делать из книги диссертацию, я понял, что уже перерос уровень этого опуса. И я начал писать новую теорию права, написал первые две главы. И всё. Я просто уперся в разного рода противоречия. Я почувствовал, что я иссяк. Я еще очень многого не понимал, но уже мог сказать про себя: знаю, что я ничего не знаю. То есть уже в конце 90-х годов я считал безосновательным претендовать на какое-то научное признание. А теперь, когда я уже что знаю, я не могу защитить докторскую диссертацию, потому что мне не перед кем её защищать — невозможно это сделать перед людьми, у которых принципиально иная картина мира. Такая ситуация, когда человек приходит в диссертационный совет и говорит: вы всё понимаете неправильно, поэтому присудите мне искомую учёную степень — она просто абсурдна. Для членов совета то, чем я занимаюсь, в лучшем случае будет называться «альтернативной наукой». К тому же я теперь живу по принципу: не нужно искать того, в чем ты с людьми принципиально расходишься. Нужно искать в них то, что у вас общего, в чем ты с ними согласен, и за это держаться.

 

Беседовала: Ирина Смолкина

 Фото: из личного архива В.А. Четвернина